– Надо же… Вот Цыкина и вызывай на допрос.

– О чем будет речь? Ведь подготовиться надо, материалы посмотреть, выстроить вопросы…

– Не надо их выстраивать, – перебил Ксенофонтов. – И готовиться не надо. Все необходимое я с собой прихвачу. Об одном предупреждаю – допрос будет долгим, на пару часов ты должен от других важных дел освободиться.

Ксенофонтов пришел в прокуратуру ровно в девять. Был он весь в светлом, на плече у него болталась почти кожаная сумка на «молниях», от самого разило каким-то сладким одеколоном, что Зайцева не столько развеселило, сколько озадачило, – никогда тот не злоупотреблял запахами.

– Прекрасная погода, не правда ли? – воскликнул Ксенофонтов.

– Ничего погода. Ну что… Начнем?

– А! Я и забыл! Конечно, старик, конечно! Вели вводить.

– Что значит вели? А что с ним делать будем?

– Беседовать будем. Как это чудесно – беседовать с незнакомым человеком! Сколько нового открывается, сколько неожиданного! Когда я работал журналистом…

Зайцев сосредоточенно набрал номер телефона, дождался, пока кто-то возьмет трубку, и бросил одно слово «давай».

– Одна просьба. – Ксенофонтов поднял палец. – Ни слова о деле. Ни единого. Молча сиди. Можешь иногда выйти покурить, к начальству сходи, засвидетельствуй почтение, начальство страшно любит, когда ему почтение выражают. Особенно когда это делают неуместно и неумело. Ловко выраженное почтение они могут и не заметить, а вот неожиданное, некстати высказанное… О! Они просто балдеют! Краска неописуемого наслаждения заливает их лица…

– Вводите! – бросил Зайцев, увидев заглянувшего в дверь конвоира. – Подождите в коридоре. – Окинув взглядом раскрытое окно, забранное решеткой из толстой арматурной проволоки, Зайцев сложил руки на столе.

Вошел Цыкин. Среднего роста, тощеватый, сутулый, с длинными нечесаными волосами. Вытянутое лицо, узко поставленные глаза, настороженный взгляд. Но явно проступала в нем и мелкая пакостливость, торжество – что, дескать, ребята, ничего у вас не получается?