Уйдешь и где-то через месяц объявишься. И это будет нормально.

– Ну, знаешь! – обиделся Зайцев. – Здесь ты подзагнул.

– Ничуть! – Ксенофонтов запахнул простыню на плечо, простер обнаженную руку перед собой, сделавшись похожим на римского императора. – Ничуть, Зайцев. И говорю это вовсе не для того, чтобы обидеть. Я сам пытаюсь понять происходящее и делюсь своими скромными открытиями в нравах, царящих за окном. Ты помнишь моего жениха, который получает полсотни писем в неделю? Я раскрыл его тайну.

– Надо же! – вежливо удивился Зайцев.

– Никакой тайны нет. Он просто надежный человек. Говорит то, что думает, и делает то, что говорит. От него разит надежностью на расстоянии! Даже казенные строчки брачных приманок не в силах скрыть его сущность! Если какому-нибудь сверхмощному экстрасенсу дать посмотреть нашу газету, то он увидит – его объявление пылает ярким праздничным светом рядом с худосочными, хитроумными и лукавыми призывами других женихов!

– Это, конечно, интересно, но я здесь по другому поводу.

Когда ты сказал, что между двумя насильниками, между этими двумя кретинами царит какое-то доверие, надежда друг на друга, чуть ли не взаимовыручка… Я усомнился. Маленькое испытание – два раза человека вызвали на допрос, мазнул я ему конфетой по штанине, дескать, шоколадом кормили, позволил маме позвонить, надушенной своей ладонью провел по рукаву, чтоб унюхали там, в камере, запахи с воли… «О чем допытывались?» – спрашивает у него приятель. «А ни о чем», – отвечает он чистую правду. «О чем вообще был разговор?» – не унимается подельник на следующий день.