– Считай, что они у тебя есть. – Ксенофонтов поправил зонт в углу, посмотрел на него со стороны – красиво ли стоит, и лишь после этого сел на заеложенный преступниками стул.

– Да? – В глазах Зайцева сверкнула почти неуловимая надежда. – И что же это за основания?

– Моя личная просьба к прокурору.

Зайцев весь как-то сразу обмяк и опустил голову – смотреть на друга у него не было сил. Ксенофонтов только сейчас понял, какая для следователя мука выпускать убийц, в вине которых тот был уверен, но не имел ни единого надежного доказательства.

– Если тебе трудно, я сам могу к нему пойти, – предложил Ксенофонтов. – Давние заслуги перед правосудием, надеюсь, дают мне право обратиться с такой нижайшей просьбой.

– Обратиться к прокурору могу и я… Но дело в том, Ксенофонтов, что прокурор – не тот человек, к кому обращаются с просьбой.

– Иди и обращайся. – Ксенофонтов уверенно указал на дверь. – Сошлись на меня. Скажи, Ксенофонтов верит в успех.

– Ты в самом деле веришь? – В голосе Зайцева опять забрезжила надежда.

– А я пока здесь посижу, воздухом правосудия подышу. Иди, а то еще возьмут да без твоего ведома и выпустят. Тогда жениха придется сажать. Ведь он, не раздумывая, бросится на них со своим тесаком.

– Тоже верно, – пробормотал Зайцев, поднимаясь.

А когда вернулся через пятнадцать минут, Ксенофонтов сидел все в той же позе – закинув ногу на ногу и сложив руки на груди. По лицу его, по закрытым глазам в такт свежей листве за окном передвигались солнечные зайчики, и Ксенофонтов, казалось, прислушивался к их невнятному шелесту.

– Продлил, – сказал Зайцев. – На три дня. Но это было нелегко.

– Вполне достаточно. На меня сослался?

– Нет.

– Потому и нелегко. Ну, ладно, мне пора. Женихи ждут, невесты все глаза проглядели. – Он взял зонт, подошел к двери, остановился. – Для начала… Помести их в одну камеру. Пусть пообщаются. Соскучились небось.